ВЛАДАС БРАЗЮНАС

ВЛАДАС БРАЗЮНАС родился 17 февраля 1952 г. в Пасвалисе (
Pasvalys), на севере Литвы. B Вильнюсском университете изучал журналистику и литовскую филологию. Работал в университете, в культурных и литературных изданиях, в том числе и в русском журнале Литва литературная (теперешнее название Вильнюс). С 1996 г. занимается исключительно литературным творчеством.

Член Союза писателей Литвы и Литовского П.Е.Н. центра.

Автор десяти сборников стихотворений: 1983 (1984 – премия за наилучший поэтический дебют в Литве), 1986, 1988, 1989, 1992, 1993, 1998 (1999 – премия им. Саломеи Нярис), 1999, 2002; за двуязычный сборник Прошедшее незавершенное (Būtasis nebaigtinis = Imparfait / С литовского на французский перевела Гяновайте Дручкуте; 2003), а также за перевод с польского избранных сочинений Алиции Рыбалко Стихотворения (Eilėraščiai = Wiersze; 2003) и составление и подготовку к печати посмертных избранных сочинений поэта Раймондаса Йонутиса (2003) удостоен одной из престижнейших поэтических премий в Литве  премией Ятвягов (Jotvingių premija; 2003). Рукопись поэмы Трезвон для тысячи и одной зари (Karilionas tūkstančiui ir vienai aušrai; издана в 2003 г.) в 2002 г. победила в литературном конкурсе, посвященном 750-летию Литовского Королевства. В 2002 г. за переводы украинской поэзии удостоен премии фонда Тараса Шевченки (совместный фонд Литвы и Украины).


* * *

Девятую книгу поэзии Владаса Бразюнаса (род. в 1952 г.)
lėmeilėmeilėmeilė (meilė по-литовски судил(а), meilėлюбовь) авторитетные критики включили в десятку лучших книг [литовской литературы] 2002 года. Поэтический стимул В.Бразюнаса – балтийский дух. Поет сливается с традицией и обновляет ее, вдохнув свежесть и жизнь в литовское слово, историю, песню, балтийское мироощущение, подтверждает свое родство с этим краем. Язык для В.Бразюнаса – это и инструмент, и источник величайших возможностей. Знание того, что в языке зафиксирован опыт народа, побуждает поэта исследовать, препарировать язык, отыскивать архаичные слова и создавать неологизмы, вообще актуализировать язык. Слова вознаграждают поэта – из неожиданных их сочетаний и форм рождаются тайна, жизнь. Фольклор, пейзаж также проникнуты духом аграрности. Поет ощущает себя выходцем из этого края, сросшимся с его традициями. То, что для иностранца ноль и ничто, для тебя бесконечность и все – утверждается в стихотворении Планирование будущего Европы (Europos ateities planavimas; в альманахе Поэзийос павасарис-2003). Европа все чаще обозначает не территорию, а символизирует новое, иное сосуществование.

Ришкуте, Янина. «Ветви, склоненные к Европе»: Штрихи новейшей поэзии // Вильнюс. - 2003. - осень, зима. - №.167. - С. 80.

 

Перевод с литовского Георгия Ефремова

 

* * *
(„
parašęs tokį eilėraštį...“)

изготовлю такую поэзию
которой никто не переведёт
никогда ни на какое наречие
и могу отправляться на сено
и засну и буду во сне рычать
вот если бы так породниться
вот так. и не с прапраотцами
что немы для всех а как будто
взывать о заветном восьмом
круге Ада, а также о Списке
помазанников народных!


2002.VII.9–26


МОЛЧАЩИЕ ПЕТЛИ ДВЕРНЫЕ
(
tylintys vyriai)

высокий и низкий я слышал тона
и пульс перебивчивый, неутомимый
я в клетке закрыт за решёткою мнимой
шелками обвита, предстанет она

где петли молчуньи и двери тихони
шелка перережет кухонный тесак
и пульс перерубят, распнут на весах
пока не иссохнет слезой на иконе

жива лишь от ветра, от ливня и молний

истает и лунной расплещется сыпью
на сером цементе, где мыши босые

вокруг, все вокруг, зашпаклёваны норки
клюют голубки ядовитые корки
и дохнут в полшаге от двери безмолвной

1999.VIII.31


* * *
(
tylos žvėris, apuostantis tave...")

а зверь немоты обнюхивает тебя
неприручаемый
непознаваемый дикий
 

твёрдый, а не скала
хрипит, а не вол
добрый, а не отец

твоё осеннее сердце

2001.XI.25


ВЧЕРА ЭТО ЗАВТРА
(
vakar yra rytoj)

в другой лошадиной жизни
я служил жеребцом, на беговых
поминках по пруссам в раннем средневековье
я был загнан, живым был положен
в яму ничком, передние ноги
согнуты, поджаты под грудь, хряск
первый и второй шейной позвонки, глаза
в сторону позднего солнца, где зá морем шведы, вверх
вздёрнута задница
в другой лошадиной жизни
я горбатился на германской шахте в Баньской Штявнице
в крысиной тьме, как-то ночью
ослеп при кромешном
безмесячье, взяли в стойло, потом потихоньку
с пополнением новолунья, стали пускать
в ночное, шире, всё шире, приноровили
в другой лошадиной жизни
только доставил Мицкевича из Новогрудка
стал шляться по улицам
на деревянных котурнах
за смертью – все в ту же любимую
сторону, в Вильнюс
теперь я мерещусь на Бельмонтовом склоне
а то в Серейкишкес
шарахаюсь воров и машин
на загривке тащу полицейского
под цвет далёкого леса

в другой птичьей жизни я служил соловьём
в горном долинном городке у Дуная, который лесами
оправлен, рощами и полями в Литве
поднимал косцов
в другой птичьей жизни
в едва засмеркавшейся ночи от мая к июню
мешался умом, всю Братиславскую ночь
решался на спор поначалу с вечерними
позже с рассветными птахами, всех
их пересиливал, утром спятившая кукушка
всё равно заставала поэта голеньким
евроценты в кармане, карман в другой комнате
остаётся любовь, смерть и рекруты
сам закукуешь

в другой поэтической жизни
я замечал, что француженки все, мы летим
лежим или едем, - усыпляют меня, чуть рядом
чтобы не разговаривать
языком и руками, или подушечками
разгорячённых пальцев, или краями
губ, вижу сон в затворённом пространстве

Баньска Штявница – Братислава – Вильнюс, 2003.VI.1-12

 

 

Перевел с литовского ДМИТРИЙ БАК


просветленье
(
prašvitimas)

здесь часы бесполезные дремлют
натолкнешься вслепую на время
безошибочное и слепое
в заблужденьях своих роковое
до порога упрямо достанет
ты склонись головою на камень

Неман тихо течет у подножья
этот плеск не отравлен ли ложью
солнцем кованый пояс латунный
не забыт ли под Грюнвальдом шумным
и услышим ли как возле дома
зарастают плевелами склоны

в расколдованной памяти смутной
занимается тихое утро

звонкий зов слышен в пуще озерной
долги долги литовские горны


красная книга
(
raudonoji knyga)

когда снегирь в усталом сновиденье
слетит на снег багряным очищеньем
и ты проклятье вымолвишь пока
сон длится равное благословенью
когда свой ужас выплачешь в смятенье
отсохнет обнимавшая рука

свет боль в висках не помнит о ночлеге
     
цвет снегиря горит в рассветном небе
нас презирают судят мы ничьи
как вертится как Боже мой кружится
туман нездешний и блестят на лицах
грохочущего времени струи

хоть остро помнишь все что ночью было
нагая мысль тебя лишает силы
заброшенные вещи не спасут
перелетают снеговые птицы
из комнаты на книжные страницы
не наше время и не наш уют



С литовского перевел ВИТАЛИЙ АСОВСКИЙ


Радуга над старым садом
(
Vaivorykštė ant seno sodo)

Святых усопших нимбы над ветвями
горят в саду старинном опустелом
и шепчут ветви – как там под корнями
святым лежится в земляном постели

что снится им – былой ли жизни тени
грядущего мерещатся виденья
кем были будем кто мы – где ответ
кого в огонь как пламенную ветвь

опустит осень – все идет по кругу
вода стальная корни заливает
и шепчут исповедуя друг друга

огонь вода у ложа корневого
под светлым нимбом сада векового
и нас осеннее цветенье окружает


К миру людей
(
Į žmonių pasaulį)

Девица бродит небом весенним,
батюшку будит, месяц двурогий:
– Встань, мой родимый, не на сраженье –
в дальние дали ныньче, в дорогу.

Ночью машины зеленого цвета
рядом грохочут воинским строем,
зная, что силе нету запрета
там, пришельцу – все не родное.

Поздние звезды всходят-играют,
облачком пестрым я их укрою,
дождик заплачет родины раны,
полные боли, полные крови.

В гости сзывает всех, кто захочет,
в дом свой – машины тяжкие рыщут,
днем погружают, ночью увозят.
Как же бездомных весточка сыщет?

Шли мимо неба, шли мимо моря,
шли – проползали струйками пота;
вот – наблюдают, чувствуем, смотрят,
не отвечают – воротится ль кто-то?


Посмотрел бы на море
(
Pažiūrėčiau į jūrą)

Я бы на берег вышел,
посмотрел бы на море,
может, голос услышу –
что же столько в нем горя,

словно в пенье литовок
там, где солнце не всходит
по полгода; как фото,
на котором все, вроде,

не родня: на предавших –
скользкий отсвет металла,
жаль дававших и бравших:
всех одно ожидало

в снежной, зноем спаленной ли
беспредельной пустыне;
в сердце волны соленые:
– Ах ты, небушко сине!

Acoвcкий Bиталий. Другое пpocтранcтвo: Cтиxи и пepeвoды. - Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla, 1998. - C.81-84.


Войны: реки февральской стужи
(
Karai: vasario speigo upės)

Балладны войны и поддельны
а у невест седые пряди
дробят беззвучье домовые
как во сердцах так и на зéмли

слова на пряжке от ремня
луне приснились: с нами бог
и словно кто-то бредит ночью
и с небом смешана земля
и шкур изнанки кровоточат
а может все светлей восток
и вместе с розовой зарей
ползет громоздкий домовой
пожар собой напоминая
и стужа память распаляет

герои будем говорить
открыто: вертит нас планета
железная – и не монеты
лишь меч отточенный и светлый
войне мы можем подарить

а что для нас – культи протезы
нагаром крытое железо
надломленная правда лезвий
ведет наш поименный счет
команда: стройся! на пле-чо

и свято: по земле пройти
грешно невестам расцвести
оливам зашуметь в полях
ползти металлу в облаках
и будет звать во сне порой
февральской стужи жар сплошной


* * *
(
Sukarpyti keliai neatlaiko nei riksmo…")

Исковерканный путь ни протяжного смеха
ни крика не сносит
мы отвыкли от выстрелов
от кровавых послевоенных осеней
тени наших ребяческих страхов
тени бессонниц
днем крадутся к расколотым лампам
зеркалам и ликам иконным
лист с чернильными кляксами
не расширяется роза у лацкана
не стирать бы рубаху косарскую
ни осколков стекла ни протяжного
крика пота ни смеха все немеет
безнадежное немощное ожидание зреет
теней страхов недетских мелькание быстрое
ночи не хватает дыхания
на колесах купе в дороге
из тысяч остались – немногие
отвыкшие от послевоенных выстрелов


Сонет отставший от венка сонетов
(
sonetas, atsilikęs nuo vainiko)

Сонет отставший от венка сонетов
без паспорта родителей и даты
а может – лишь приснившийся когда-то
а наяву не видывавший света

как в дом детей сзывающая мать
внезапен он – предчувствию под стать
как утра уходящего мгновенье
припомнишь – на зрачке предсмертной тенью

мир издает последний хриплый глас
мир лаской материнской меркнуть начал
сонетом в рабство ты уже захвачен

сейчас бросает мир обоих вас
следов не оставляете сейчас
остался дождь – но не о вас он плачет


Геометрия
(
Geometrija)

Блочное поле под пулями ветра
ни прислониться и ни укрыться
ложатся росы алеют зори
под красный кашель и пыль клубится

так долго выстрел считает метры
так ночь присела со мною рядом
качая люльку – обиды утраты
тяжеловесные секунды квадраты
словно объемы пустых квартир

сколько я в них проживу дыханием
ветер бутоны распустит железные
в пестиках завязь появится тайная
рельсы стальные срезают как лезвия
кривую тропы – из любви прийти


Когда оканчивается музыка
(
Kai baigėsi muzika)

Проклятья на лету хватал
в объятьях ритуала ритма
он молод был и худ как бритва

и свет не зажигал никто
лишь стихла музыка и свечи
и за окном слезливый вечер

в том вечере я утопал
и грозно как волна чумная
во тьме шумели замирая

звучаний тени и потом
в ушных стучали перепонках
машины адской метроном

так бьются камни о скалу
их грохот под водой слышнее
никто спасти нас не сумеет
метались мы – в любом углу
укрыться – от чего укрыться
что в нас родится как в дыму
пульсирующей бездны пламя
ведь мы ее избрали сами
посередине света тьму

по сторонам повсюду рядом
уже цветы весенним садом
цвели – но все по сторонам
на сценах сладострастно млели
призывные виолончели
но шел уже он по волнам
он на волне чумной вздымался
и слух о нем распространялся
тень ангела парила там

мы ухватили в руки камни
открылось небо пред глазами
он молод был и худ как бритва
мы плыли в ритуале ритма
он не прикрылся от камней
запомнил я рукой своей
как вдруг он рухнул вместе с нами


Повторяются поколения поэтов
(
Kartojasi poetų kartos)

Мы те кого поэзия зовет
щенки подростки оводы игрушки
неправый судит чествует бессильный
а мы по их коврам пришли босые
щенки подростки оводы игрушки
свободы сила молодая ждет
чтоб возродиться плен слогов разрушив
ее опять поэзия зовет

поэзия в нас обретает силы
мы род ногами ощущаем гравий
земных дорог – и правых и неправых
из торжества предательства свободы
и чувствуем как мы врастаем в гравий
а по нему приходят вновь босые
щенки подростки – нас ругая с ходу
и в них поэзия вновь обретает силы

Литва литературная. - 1987. - № 7. - C. 53-57. - С литовского перевел ВИТАЛИЙ АСОВСКИЙ.



С литовского перевел ВАЛЕРИЙ ИЗЕГОВ

акваманила
(
akvamanilė)

взгляд мой в точности умершей матери взгляд
когда вижу я как мои дети едят
когда вижу как досыта дети едят
понимаю она нас любила

ее тень подползает собакой к рукам и скуля
на коленях пушистым клубком замирает без силы
и однажды иссякнут запруды и высохнет вовсе земля
и пройдут перед взором угасшим ее чередою унылой

луг калужниц и детская шейка щегла и остылый
бурт проросшей картошки тенета сплетенные в ряд
плесневеющий погреб сойдеш не вернешься назад
и щегол в красной шапочке помнишь о нем не забыла

невиновны скоты окровавленным хлебом хрустя
завязалася жизнь это значит что было то было
были б руки твои я готов их лизать у тебя
моя мертвая мать моя светлая акваманила

акваманила – металлический сосуд в виде животного или человека для омовения рук (латинск.)


погибель
(
pražuva)

Вильнюс холм крутой теснит плечами
купола как головы клоня
к Замковой дыре с иглой огня
мнится мне собачий вой ночами

слышу я со дна сгустившегося сна
как погибель воет на луну
ноль без палочки чего-то не пойму
в этой жизни а она одна

Боже дай умереть не угаснуть
дай надежду на проблеск нечастый
когда тьмой не казнятся а верят

дым костра то с горы вознесется
то в кольцо возле замка свернется
как щенок поседевший у двери


аркадия
(
arkadija)

у врат небесных обретешь родных
хоть арсенал взорви но целы двери
безумец тот кто зову предков верен
заслугам их и заблужденьям их

молва и слава миф и символ вещий
исход жуведов гудов и сарматов
твоя фамилия для предков странновата
в глуши со скуки ее выдумал помещик

пяркунаса языческому трону
и задзивилловой языческой короне
и бунту тщетному живого против бездны

семь муз аркадии подвластны даже если
рай это куст морщин над водами где тонет
не отвечай ударом бесполезным


горн
(
trimitas)

злой меланхолии угрюмые войска
в союзе с желчью разум обложили
воображенье дремлет значит живо
и только жалкий черепок в моих руках

а были амфора магната перстень пышный
касались пальцы голубой глазури
трофеи смертны но сменяются культуры
в улыбке гипсовых голов чуть слышно дышат

сократ и брут пластические звери
и стилизованные львы из алебастра
умершее воображенье властно
над нами а контора точит перья

в ее тени адъюнкт суровый тузит
упрямый троп и рушатся союзы
строка ударом отвечает на удар

как зимородок в рыбьих остьях колких
адъюнкт в костях и горы из осколков
услышать горн воскресший Божий дар


озерный пожар
(
ežero gaisras)

слепого озера я позабыл напзванье
скала изверглась из утробы в брызгах
взметнулся серый над скалою призрак
распятого а может быть призванье

мое распятым быть здесь голова адама
вся в брызгах крови и гляжу с укором
почти что дьявольским и слышу разговоры
пока живых в немой для прочих драме

поля больны хлебами рог лосиный
похож на папоротник как кивок прощальный
воротам клена миф сакраментален

природа в лоно увлекает с силой
не постороннего того кого носила
лисицы коготь рыжий след наскальный


слеза коровка божия
(
ašara boružė)

размытый сгиб дороги весь в щетине
от ивняка мужской упрямый локоть
нет смысла гладить и слезой не тронуть
лишь душу вынуть из древесной сердцевины

ах губоцвет гудит букашка бодро
и по груди спускается ложбинкой
соленой капелькой сплетающихся тел

чуть красноватой точкой без тропинки
без крыл без губ твой путь осиротел
лети лети и обещай нам вёдро


двойник
(
antrininkas)

я вижу смерть мой старый облик странный
зовет меня не в силах добудиться
сквозь сон летит клодунья на баране
клевать горох как мертвые и птицы

огромный холм свиньею крутобокой
ныряет вниз стекая по равнине
оливковым напластованьем глины
я слышу хрюканье и вижу след глубокий

и как-то в сентябре а может марте
ужасно голубым был небосвод
гулял поэт беспечный обормот

махал руками рукава без латок
уже не хныкал резал правду-матку
что он есть жизнь а я наоборот

Вильнюс. - 1996. - Март-апрель. - С. 44-47. - С литовского перевел ВАЛЕРИЙ ИЗЕГОВ.